Одному ехать далеко, не известно куда, не зная хорошо тебя там встретят или вообще не встретят – всегда немножко волнительно. Но эти чувства я в себе тщательно скрывал, позволяя выходить лишь в ночной пред сонной темноте, когда мой мозг наполнялся немного шизофреничными мыслями. Эти мысли всплывали у меня из подсознания, брали на вооружение самые глупые страхи, которые в темноте приобретали какое-то неожиданно реальное значение, и начинали меня пилить-скручивать-ворошить. Но все же я понимал – это настолько глупо, что не требует уничтожения моих тонких и чувствительных, а самое главное невосстанавливающихся нервных клеток.

И на самом деле это было чистой правдой. Встретили меня можно сказать уже в поезде, когда, выкарабкиваясь со своим баулом набитых (как оказалось полностью ненужных) вещей из своего купе, увидел молодого человека, уже в утренней рассветной тишине, ожидающего, так же как и я, станции Лоухи. Это оказался, в последствии, мой командир и вечный критик Максим. Был он не высокий и не низкий, как говориться человек без запоминающихся внешних примет, но характером был он в достаточной мере самолюбив и эгоистичен. Но никогда это не становилось проблемой или границей в нашей совместной физической работе, направленной как на удержание байдарки в горизонтальном положении, так и на то, чтобы мы при этом положении были выше уровня воды.

Когда мы вышли из вагона, мы без труда нашли на одинокой привокзальной площади такую же одинокую машины типа «маршрутка» и, как не удивительно, одиноко стоящим рядом с ней человеком.

Человеком этим оказался Влад, который, по счастливой случайности, был нашим инструктором и проводником. Тряся, без нашего на то желания, каждой отдельно взятой конечностью на идеально разбитой дороге, мы вникали в суть дела под рев двигателя и грохот самой машины. Влад сразу же выдал нам бумажку сомнительного качества и столь же ненавязчивого содержания. Суть этой бумажки, проходящей под кодовым словом «документ», заключалось в том, что, если мы покалечимся или даже умрем, то вся ответственность за это предприятие будет на нас. Я согласился и подписал «документ» и Максим тоже не нашел никаких доводов «против». Продолжая трясти всем, чем можно внутри и снаружи нас, мы продолжали движение по дороге, во время чего было обнаружено, что Влад и Макс имеют общих знаковых «водников», после чего Макс резко вырос в глазах Влада. К сожалению, я ничем кроме уверенного и немного сонного взгляда не мог похвастаться.

Деньги – зло. И наши соседи по берегу старательно, последовательно и без особого сожаления расставались с ними. Они приехали на своем вездеходе через часа два после нашего приезда. Их транспорт был фантастического вида, но с явными признаками того, что когда-то это был джип. Из него выскочил взлохмаченный водитель и стал выгружать вещи из объемного багажника, время от времени смахивая пот и тихонько покряхтывая. Пока он старательно и аккуратно доставал рюкзаки и баулы с вещами, из джипа вышли три мужчины. Они явно считали, что хороших людей, как они, должно быть много. Живот, как писали классики Стругацкие «не был каким-то оппозиционерским животиком, а настоящим дирижаблем, обтянутым лоснящейся тканью». Водитель, а по совместительству и слуга-носильщик запрыгал вокруг них и достал из закромов, уже подходящего к истощению, багажника три шезлонга и предложил господам усесться. Они не отказались. Далее все происходило более прозаичнее: три толстяка сидели на шезлонгах, курили-попивали, а водитель, уже преобразовавшись в сборщика рафта энергично и суетливо надувал его.

Мы стояли чуть выше их по берегу и готовили свой ранний завтрак: пшенку с изюмом и час с теми сладостями, что у нас остались с поездов. Перекусив и перезнакомившись, мы стали решать, кто с кем будет плыть. Один «корабль» заняли два Игоря (Астраханский и Уфимский), другой был предоставлен в пользование Александру и Виктору (оба из Москвы), третий «байд» стал нашим с Максом сплав средством, а последний остался руководителю Владу и киевскому гостю Тимохе.

Когда Влад узнал, что у нас нет опыта на бурных реках 3 категории, он немного расстроился. Но добавил, что прошлая его группа пила каждый день не то от страха, не то для того, чтобы руки не дрожали и «ничего, всего пару раз перевернулись!». Как я понял, он хотел этим сказать, что еще не все так плохо.

Рюкзаки, конечно же, в «корабли» не положишь – слишком много места займут и намокнут,  если байд перевернется. Для решения этой проблемы нам были выданы «гермики». Они были не последним словом техники и науки, а просто прорезиненная ткань с герметичным замком. Гермик имеет форму банального пакета, немного вытянутого и приплюснутого, чтобы проще было укладывать на дно и удобней размещать себя на них. С болью в сердце я расставался с многочисленными носками и кофтами и оставлял лишь те необходимые вещи, которые вмещались в гермомешок. Остальные вещи в наших рюкзаках мы закинули в микроавтобус и он поехал на турбазу в Петрозаводск. Предание необходимой формы нашим кораблям производилась при помощи воздуха из насоса. Мы с Максом руками, ногами, жаль других сильных конечностей нет, сжимали насос и наблюдали как наш корабль принимал форму двухместной многокамерной байдарки с надписью на иностранном языке raftmaster.

Гребля на байдарке даже по ровной гладкой воде – дело необычное. Я, как человек, который провел много времени в детстве и отрочестве, гребя одной рукой на плоту, столкнулся с небольшой трудностью. Мой мозг явно не осознавал того, что одна моя рука заметно сильнее другой. Мои руки как будто гребли с одинаковой силой, но на самом деле наша байдарка всегда поворачивала в левую сторону и Макса это волновало и иногда он даже кричал и запугивал меня мокрым и твердым веслом.

Те немногочисленные озера, которые встречались на нашем пути проходили в следующем режиме: я сижу впереди и как заводная игрушка-солдатик гребу, а Макс, как рулевой, следил за тем, чтобы мы не кружили на месте и двигались вперед.

Озера Карелии с байдарки выглядят не так как на спутниковых снимках. С высоты спутникового полета озера Карелии вытянуты и округлые, чем-то похожие на зернышки темного риса рассыпанных по земли незадачливым поваром. Каждое такое озера соединено с соседним тоненькой ниточкой реки. Озера, через которые мы плыли были с первого взгляда одинаковые: длинные, узкие, иногда всего на пару метров шире русла, окруженные лесными берегами, но в каждом озере было что-то уникальное личное, еле уловимое, как у облаков на небе.

Погода Карелии очень непредсказуема и своенравна и очень часто она дарила нам правильное понимание озер и их характеров. Первый день нашего сплава был озерный. Но погода стояла по-настоящему северная: дул северный ветер, которые скоро стал пробирать  меня до костей, время от времени по небу проносились низкие слоистые как пирог тучи и из них мимоходом просыпались водяная пыль. Она покрывалом опускалась на нас и еле различимые капельки воды начинали кружить вокруг нас то вальс, то фокстрот, то сальсу, ритм которых задавали взмахи наших весел и время от времени налетавший скопой ветер. То озера перед нами предстало покрытое водной пылью и барашками, и я решил: «вот оно настоящее озеро Карелии…». Оно было окружено стеной зеленого с голубизной от дождя леса, где меж деревьев то тут, то там проглядывали серые скалы, покрытые ковром зеленого, желтого, красного мха. Озеро было вытянуто как стрела и ветер подобно гонцу носился из одного конца в другой, время от времени пригоняя на нас облако из водяной пыли и остужая наш пыл как можно быстрее доплыть до конца озера. Под байдарками вода была похоже на разлившуюся ртуть: темная, блестящая, с волнами и белыми барашками на вершине. Так мы и плыли: волны бились об наш борт и создавали необычный, какой-то древний, нетронутый человечеством ритм, мы, стараясь его не нарушить, вносили высокие ноты всплесками весел. Голова мерно покачивается в такт гребкам и волшебному ритму, вокруг летают облачка водной пыли, как духи-охранники озера. Они то присядут к нам на борт байдарки, расплескавшись каплей по нему, то кружат вокруг весла, завлекаемые его гипнотическим движением, то ни с того ни с сего сорвутся с места и вместе с ветром умчатся куда-то в синею даль. Так это озеро и прошли мы с ветром в волосах и водой на носу…

Другое озеро встретило нас нетронутыми водорослями и ветром зеркалом воды. Мне даже не хотелось опускать весло в воду – вдруг вода покроется паутиной трещин, разобьется на миллиарды еле различимых алмазов-осколков и мы вместе с водопадом воды и осколков, крича от ужаса и восхищения, полетим вниз. Мы будем планировать на наших байдарках, беспомощно загребая воздух веслами. А он будет звенеть как тысяча колокольчиков, оповещая окрестности своим сказочным перезвоном и звонкими переливами о том, что зеркало озера разрушено. А ведь оно полировалось карельскими ветрами и взмахами крыльев птиц и бабочек не один век и какие-то людишки, не подумав, разрушили его.

Я касаюсь веслом воды и слышу звон, но нет это не трещины, это всего лишь капельки воды взметнулись вверх стаей испуганных воробьев и разом коснулись своими крыльями весла. И гладь озера покачнулась раз, а потом еще раз и в стороны от нас по ней побежали волны от наших весел. А впереди на расстоянии вытянутой руки от меня простиралось второе небо, по которому бежали вторые облака, рос второй лес, а нем с ветки на ветку перелетали птицы. И на мгновение я забыл, что плыву и казалось мне, что я осторожно, как кот по коньку крыши, пробираюсь по линии горизонта и с обоих стороны от меня реальность и нет никаких отражений. Я в забытье перестаю грести, снимаю с руки перчатку и дотрагиваюсь до волшебной водной пленки. Пальцы мои окутывает холодная успокаивающая вода, и я вздыхаю, то ли от расстройства, то ли от свежести, которую мне подарила вода Карельских озер-зеркал.